Изменение представлений СССР и США о путях укрепления региональной стабильности

Взгляды на источники неустойчивости региональной ситуации

Социальные интересы играли в Восточной Азии свою роль. Как и в Европе, национальный фактор переплетался с экономическим. Но в Европе национализм изжил себя в годы мировой войны в той мере, в какой сама война была его порождением; в Восточной Азии после 1945 г., напротив, возникла мощная националистическая волна. Эта была третья из «длинных волн национального самоопределения», если считать двумя первыми катаклизмы строительства национальных государств в Западной Европе в XIX в. и «восточноевропейский передел» по завершении первой мировой войны. Подъем национализма в Азии придавал межгосударственному взаимодействию в ней типологически иной характер.

Корейская война ускорила поляризацию по оси «США — СССР». В начале 50-х годов в странах Запада утвердилось мнение о необходимости структурно закрепить соотношение позиций, которое сложилось в результате пяти-семи послевоенных лет. Расстановка сил в целом была ясна. СССР и США, как показало их поведение в ходе конфликта в Корее, были напуганы возможностью прямого столкновения и не доверяли друг другу.

Обе державы находились в трудном положении. В отличие от Соединенных Штатов, где власть на заключительном этапе войны перешла в руки более молодого поколения, в СССР сохранялась диктатура И.В.Сталина. Его представления о взаимоотношениях с США были формированы годами советско-американского союзничества. Действия Г.Трумэна в Центральной и Восточной Европе (план Маршалла, сохранение западно-берлинского анклава среди восточно-германской территории) могли казаться И.В.Сталину посягательствами на обещанную Москве и оплаченную ее потерями «сферу безопасности». Подобно О. фон Бисмарку, советскому лидеру были знакомы «кошмары коалиций» — тем более, что образование НАТО подтверждало склонность Запада к их созданию. Советское видение мира при И.В.Сталине складывалось под влиянием его предубеждения перед войной с США и одновременно неприятия идеи диалога с ними. Стремление избежать большой войны сочеталось с признанием возможности расширять — за счет поддержки зарубежных компартий — сферы советского влияния. Создание в 1947 г. Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа) было воспринято на Западе как реанимация традиций экспорта революции.

По сравнению с советскими, руководители США в последние годы власти Г.Трумэна (уступившего ее республиканцам после выборов в ноябре 1952 г.) находились в более благоприятном положении в том смысле, что их политика опиралась на ясную концепцию «сдерживания», менять которую американское руководство не собиралось. Эта концепция была сформулирована в 1948 г. в директиве Совета национальной безопасности N 68 и подразумевала стремление вынудить Советский Союз ограничить зону своего контроля рубежами его государственных границ по состоянию на 1947 г.1 Как отмечает Д.Шамбо, правительству США в самом деле «показалось, что ‘международный коммунизм’ начал свой марш, и доктрина Трумэна была приложена к Азии, чтобы сдержать его там»2.

Корейская война не только показала ограниченность возможностей «сдерживания», но и продемонстрировала отсутствие у США четких представлений о сфере американской стратегической ответственности. Необходимо было определить ее границы и довести до СССР решимость США защищать американские интересы в ее рамках. Осуществлению этой задачи были посвящены усилия Г.Трумэна в 1951-1952 гг. Этот курс соответствовал закреплению биполярности, начало которой было положено в 1949 г. созданием НАТО. Но установка на разграничение сфер интересов США и СССР не получила развития в силу краткости оставшегося срока пребывания Г.Трумэна у власти.

Республиканцы, принявшие власть в январе 1953 г., отошли от «сдерживания». Вступление в должность Д.Эйзенхауэра повлекло за собой пересмотр внешнеполитических приоритетов, во многом связанный именно с событиями в Китае и Корее. Ревизия старых ориентиров проходила по трем направлениям: отказ от абсолютизации значения событий в Европе [1]; усиление внимание к обеспечению безопасности самих Соединенных Штатов [2]; активизация политики в Азии [3]3. В американской элите вызрело понимание того, что послевоенный мир перестал зависеть только от стабильности в Европе. Вопрос об усилении роли США следовало, в таком случае, рассматривать в масштабах Евразии. Тем большие опасения вызывал Советский Союз, распространивший свое влияние далеко на запад и восток от своей исторической территории. Эти страхи породили идею окружить СССР по периметру внешних границ сфер его влияния4.

Колебания в поведении Советского Союза в ходе войны в Корее были замечены и демократами, и республиканцами. Но окружение Г.Трумэна, считая корейский конфликт результатом не только коммунистических происков, но и своей непоследовательности, стремилось преодолеть неустойчивость региональной подсистемы за счет более строгого разграничения сфер интересов СССР и США, а команда Д.Эйзенхауэра в первый период пребывания у власти исходила из предположения о возможности заставить Советский Союз отступить.

Имелось в виду, что поскольку СССР уклоняется от конфликта, то выдвигая американское присутствие к рубежам зоны советских интересов, можно побудить Москву «отойти вглубь». На эту посылку опиралась доктрина «отбрасывания» (roll-back) коммунизма, которой пыталась обогатить американскую политику новая администрация. Сочетание наступательности и внимания США к восточно-азиатским делам привело к тому, что начиная с 50-х годов проблематика мировой периферии стала превращаться в основной источник советско-американских противоречий. Дело усугубилось кадровыми перестановками. В 1953 г. Д.Эйзенхауэр назначил на пост председателя ОКНШ адмирала Артура Рэтфорда, известного своими «азиоцентристскими» взглядами в том смысле, как их понимали правые республиканцы. Став одним из главных советников президента по военным вопросам, он, как утверждает М.Галиччо, в течение только 1953 г. трижды рекомендовал применить в Азии ядерное оружие5.

Не только личностные характеристики определяли рост советско-американских трений. Важнее были идейно-теоретические основания. Весной 1953 г. в Советском Союзе произошла смена руководства. На первой позиции утвердился Н.С.Хрущев, с именем которого связана массированная волна духовно-политического ревизионизма в контексте критики культа личности И.В.Сталина и отказа от одиозных догм внешнеполитической теории сталинизма (неизбежность новой мировой войны и т.д.). Началась разработка новой программы КПСС. Хотя она была принята ХХII съездом только в 1961 г., основные ее положения сложились уже в середине 50-х годов. Был сформулирован тезис о трех силах мирового революционного процесса — мировой системе социализма, рабочем движении в капиталистических странах и национально-освободительных силах в развивающемся мире6. Национализм был провозглашен союзником СССР. Это был важный доктринальный сдвиг, указывавший на стремление Москвы «разыграть национальную карту» аналогично тому, как приблизительно в те же годы, но с явно меньшим успехом, это пытались делать США.

На протяжении большей части 50-х годов между СССР и США существовал значительный разрыв в оценках причин региональной нестабильности. Соединенные Штаты рассматривали как ее источник коммунистическую экспансию. Они не делали различия между политикой отдельных коммунистических стран, считая действия всех коммунистических групп в Азии подконтрольными Москве. Американская политика исходила из завышенного представления о шансах перерастания локальных конфликтов с участием левых движений в войну с СССР. Отсюда следовала неадекватность американских реакций на действия КНР, демонизация «подрывной» роли Китая в регионе. Между тем, дестабилизирующим был прежде всего сам подчеркнуто наступательный характер американской политики, блокировавший возможность повысить устойчивость обстановки путем переговоров с коммунистическими странами.

Советский Союз вообще не поднимал вопрос о стабильности как таковой, очевидно, считая его теоретически несовместимым с тезисом о продолжении мирового революционного процесса «в иных формах». Подразумевалось, что неустойчивость региональных отношений отражает неустойчивость «мирового капитализма», проигрывающего соревнование «социалистическому лагерю» и предпринимающего «лихорадочные попытки повернуть колесо истории вспять». В этом смысле нестабильность воспринималась как неотъемлемая часть мировой политики.

Но отношение к нестабильности в ее революционных проявлениях как к норме международных отношений в теории не исключало стремления СССР поддерживать стабильность на практике, если это соответствовало советским интересам. Советский Союз стремился к взаимопониманию с США. Главными принципами подхода СССР к отношениям с Вашингтоном были: уход от прямого столкновения, кроме как в случае нападения на территорию СССР или стран Варшавского договора; отказ от эскалации региональных конфликтов, способных перерасти в общий конфликт с США; диалог по основным международным проблемам; укрепление биполярности как средства закрепить преобладание СССР и США в региональных делах и мировой политике в целом. В политике Москвы выработался двухуровневый подход к стабильности: стремление придать устойчивость отношениям с Вашингтоном на глобальном уровне сочеталось с возможностью опосредованно противостоять Соединенным Штатам в региональных конфликтах. Можно указать на сходство этой логики с той, что была положена в основу принятой в 60-е годы в США концепции «гибкого реагирования», первые работы в ключе которой были опубликованы в годы правления Д.Эйзенхауэра и стали реакцией испуга на присущее его первой администрации «снижение» политико-психологического барьера против применения атомного оружия7.

Возникновение сети «перестраховочных» договоров против Японии

Геополитический сдвиг, вызванный выпадением Китая из зоны влияния США, создал необходимость восстановить устойчивость региональной подсистемы в условиях, когда уже было нельзя рассчитывать на сотрудничество с Пекином и даже приходилось преодолевать его противодействие. Взаимное раздражение между СССР и США, в годы корейской войны переросшее во враждебность, утвердило американскую администрацию во мнении об уместности решений о региональном устройстве, принятых без участия СССР.

1951 год в структурном отношении был для региона рубежным. С него начался период интенсивного формирования региональных союзов двустороннего и многостороннего уровня, своего рода «блокомания», характерная для 50-х годов. На сентябрь 1951 г. в Сан-Франциско была назначена конференция для подписания мирного договора с Японией. Одновременно США намеревались заключить с Токио двусторонний договор об основах отношений. Процесс нормализации отношений с Японией был главным звеном в цепи усилий, призванных восполнить «потерю Китая». Хотя полностью это было вряд ли возможно, новая Япония могла стать важным партнером США. Поворот в партнерству с Японией был концептуально значимым. А.Ириэ справедливо заметил, что об ялтинском порядке применительно к региону после 1951 г. можно говорить условно, так как в том виде, как он обсуждался в Ялте в 1945 г., этот порядок базировался на идее «сильного Китая», а Сан-Францисский порядок, каким он оказался на самом деле, строился вокруг неугрожающей, подконтрольной в военном отношении и экономически сильной Японии.

Как отмечалось, мирный договор с Японией в конце 40-х годов не мыслился американскими политиками в отрыве от других договоренностей, призванных образовать правовую базу для американского присутствия в Восточной Азии. «Япония как единственная индустриальная страна Азии считалась вероятным объектом советских агрессивных посягательств, — отмечает Р.Скалапино, добавляя с меньшим пафосом, но откровенно, — кроме того, американские должностные лица считали ее жизненно важным звеном и северным устоем островного периметра обороны США вдоль континентальной Азии»8. В официальных документах взгляды выражались более категорично. «Безопасность Японии настолько важна для позиций США в зоне Тихого океана, что Соединенные Штаты будут сражаться, чтобы предотвратить захват или установление контроля враждебных сил над любой частью Японии»9, — подчеркивалось в меморандуме СНБ. И далее: «Сильная, стабильная и независимая Япония, восстановленная для влиятельной роли в Азии, могла бы стать наиболее эффективным азиатским союзником Соединенных Штатов»10.

Но урегулирование с Японией было невозможно без взаимопонимания с некоммунистическими государствами, пострадавшими от японской агрессии и опасавшимися восстановления ее мощи в будущем. Эти страны настороженно воспринимали мысль о «возвращении Японии в содружество наций» и не во всем принимали идею будущего американо-японского двустороннего договора — тайны из его подготовки не делалось. Поэтому, разрабатывая проекты партнерства с Токио, США готовились и к заключения антияпонских договоров с Австралией, Новой Зеландией и Филиппинами.

Главный из них, Договор безопасности между Австралией, Новой Зеландией и США (АНЗЮС), был подписан 1 сентября 1951 г. в Сан-Франциско. Он предусматривал взаимодействие сторон в опасных ситуациях: согласно ст. 3 стороны должны были консультироваться между собой по поводу возможных угроз, а согласно ст. 4 они обязывались «действовать с тем, чтобы противостоять общей угрозе в соответствии с конституционными процедурами каждой стороны». Участники договора признавали, что «вооруженное нападение на одну из сторон в зоне Тихого океана представляло бы опасность для его собственного мира и безопасности»11. Хотя в тексте не было прямого указания на Японию как потенциальный источник угрозы, с точки зрения Австралии и Новой Зеландии, он гарантировал их именно против нее — такова была цена согласия этих стран поддержать США в вопросе мирного урегулирования с Токио.

Договор АНЗЮС послужил образцом для всех последующих военных договоров США в азиатско-тихоокеанском регионе, и поэтому cтоит остановиться на нем подробнее. Это был относительно «слабый» договор, если за стандарт «сильного» считать, например, договор НАТО. Данное обстоятельство проявлялось в неопределенности механизма «запуска» договора. В тексте Североатлантического пакта (ст. 5) прямо говорится: «…Вооруженное нападение на одну или более сторон в Европе или Северной Америке будет считаться вооруженным нападением на всех их вместе;…и если такое вооруженное нападение произойдет, то каждая из сторон… окажет помощь стороне или сторонам, подвергшимся нападению посредством немедленного (курсив — А.Б.) принятия индивидуально или совместно с другими сторонами мер, которые окажутся необходимыми, включая применение вооруженной силы…»12 Ничего подобного в договоре АНЗЮС нет. Есть лишь упоминание о необходимости принятия неких мер для «противостояния» агрессии.

Договор НАТО предусматривает немедленные действия стран-участниц, тогда как договор АНЗЮС отсылает к конституционным процедурам, предусматривающим в демократических странах сложный процесс принятия решений о направлении войск за рубеж или ввода их в действие в случаях, когда речь не идет о нападении на национальную территорию самого государства, принимающего решение. Договор АНЗЮС не был, конечно, просто консультативным пактом. Но он вряд ли мог служить орудием агрессии без длительной, непростой и заметной извне подготовки как в организационном, так и политико-юридическом отношении. Он только, по сути дела, гарантировал обязательство США вступить в обсуждение конкретных форм военного сотрудничества при возникновении опасности. Вместе с тем, он связывал Австралию и Новую Зеландию обязательством, как минимум, оказывать вспомогательную поддержку Соединенным Штатам в случае конфликта на Тихом океане или в Тихоокеанской Азии.

Важно, что договор (ст. 5) определял в качестве объектов, подлежащих защите, не только национальную территорию, но и вооруженные силы, морские и воздушные суда стран-участниц в зоне Тихого океана, включая, как явствовало из преамбулы, американские войска, расположенные на Филиппинах, в Японии, на архипелаге Рюкю и в других районах «на японской территории и вокруг нее», где они могли быть размещены в интересах поддержания мира и безопасности в «зоне Японии»13. Как представляется, с таким расширительным толкованием сферы действия договора и была связана его юридическая аморфность. Стремясь заручиться поддержкой США, Австралия и Новая Зеландия одновременно с полным основанием (в условиях продолжавшейся войны в Корее) опасались быть втянутыми в конфликт, участие в котором не соответствовало их устремлениям.

Нейтрализация подозрений некоммунистических стран в отношении Японии не решила для США всех проблем. Москву так же беспокоила перспектива американо-японского союза. Советский Союз возражал против отстранения его представителей от выработки текста договора, отказа США пригласить в Сан-Франциско делегацию КНР. США рассчитывали, что СССР вообще откажется от участия в конференции, но они не исключали и обратного. Предвидя попытки Москвы добиться изменения текста договора непосредственно в ходе заседаний, США проделали огромную работу по предварительному согласованию своего проекта со странами, приглашенными к подписанию договора.

С сентября 1950 г. деятель республиканской партии (будущий государственный секретарь) Дж.Ф.Даллес по поручению администрации демократов в течении почти года ездил по азиатским, европейским и американским столицам, где уточнялись и переделывались положения документа14. К открытию заседаний основная часть пожеланий участников была учтена, и призыв СССР начать обсуждение текста заново поддержки не получил. Столкнувшись с бойкотом, Советский Союз подписывать мирный договор отказался, на много лет заблокировав возможность полноценной юридической нормализации отношений с Японией. Из 52 стран, участвовавших в Сан-Францисской конференции 4-8 сентября 1951 г., договор не подписали СССР, Польша и Чехословакия. Ни КНР, ни Тайвань на конференцию приглашены не были, поскольку все страны-участницы поддерживали отношения с разными китайскими режимами, и появление представителей только одного «из Китаев» могло вызвать нежелательные разногласия. Индия не прислала своего делегата, сочтя условия проекта слишком суровыми по отношению к Японии, а Бирма не направила своего представителя, найдя их, напротив, слишком мягкими.

Мирное урегулирование с Токио устранило препятствие для заключения американо-японского договора о гарантии безопасности, который был подписан на следующей день после мирного15. Как и предполагалось, он предусматривал делегирование Японией Соединенным Штатам права защищать ее. По прилагавшемуся к договору административному соглашению США получили право размещать вооруженные силы в Японии и вокруг нее, если это было необходимо для обеспечения мира и безопасности на Дальнем Востоке.

Следующим, после АНЗЮС, шагом, уравновешивающим американо-японское партнерство, было подписание в конце 1951 г. Договора о взаимной безопасности между США и Филиппинами. Он был идентичен договору АНЗЮС. Американо-филиппинский договор о взаимной безопасности составлял единый комплекс с Договором об основах отношений между двумя странами от 4 июля 1946 г., который (ст. 1) оговаривал право Вашингтона использовать базы на Филиппинах «в интересах взаимной защиты США и Филиппинской Республики»16.

Таким образом, в последние годы правления администрация Г.Трумэна сделала важные шаги к формированию новой системы региональных отношений. Ее элементом должно было стать военно-политическое сотрудничество тихоокеанских стран с США, опираясь на которое Вашингтон рассчитывал предупредить изменение соотношения региональных позиций, которое сложилось к началу 50-х годов. Эти договоры прежде всего воплощали подведение итогов Тихоокеанской войны. В интерпретации угроз они были, скорее, обращены в прошлое, чем ориентировали на настоящее. Можно согласиться с мнением исследовавшего этот вопрос Ральфа Клофа, который считает: «…Договоры безопасности с Филиппинами, а также Австралией и Новой Зеландией были направлены на обеспечение американской помощи на случай возобновления японской агрессии. Следовательно, эти договоры нельзя считать результатом Корейской войны, да и в целом система договоров в тот момент никак не считалась барьером против коммунизма»17.

В контексте нейтрализации японской опасности уместно рассмотреть еще два документа — советско-китайский договор 1950 г. и советско-японскую декларацию о нормализации отношении 1956 г. Договор о дружбе, сотрудничестве и взаимопомощи СССР с КНР, в сущности, развивал идеи, заложенные в договоре 1945 г. между Советским Союзом и правительством Чан Кайши. Правда, он продвигал отношения между двумя странами существенно дальше, поскольку прямо предусматривал обязательство сторон оказывать вооруженную поддержку друг другу в случае возникновения войны.

Вместе с тем, договор сохранял прежнюю нацеленность СССР на отношения с Китаем как барьером против угрозы с юга. Как представляется, изначально этот договор для СССР был прежде всего антияпонским. В начале 1950 г., когда он был подписан, о японо-американском союзе речь шла только как о версии. Трудно было представить и характер будущего японо-американского договора как полностью лишающего Японию самостоятельной военной роли. Еще труднее было признать это. Логичнее было предположить, что источником опасности будет ремилитаризация Японии — ведь советская дипломатия в Восточной Азии тяготела к аналогиям с Европой, а ситуация вокруг послевоенной Западной Германии развивалась именно по такому сценарию. Тезис об опасности японского милитаризма был официальным аргументом советских политиков до «перестройки» (1985-1991 гг.)18.

Представляется, что восприятие в США советско-китайского договора как антиамериканского — продукт переосмыслений, импульсом которых была демонизация КНР американской пропагандой в условиях антилиберальной истерии маккартизма. Японская сторона отдавала себе отчет в том, что именно Япония является гипотетическим противником, который имеется в виду в советско-китайском договоре. Его антияпонского компонента никогда не теряла из виду и китайская сторона, которая должна была денонсировать советско-китайский договор 1950 г., когда в 1978 г. она приняла решение заключить договор о мире и дружбе с Японией. Конечно, советско-китайский договор означал, что СССР не останется безучастным в случае китайско-американского конфликта. Однако это признание не дает оснований однозначно судить о том, какими могли быть реакции Советского Союза в таком случае. Многое зависело бы от того, насколько масштабным мог быть удар со стороны Соединенных Штатов. Во всяком случае, поведение СССР в период Тайваньского кризиса 1958 г., о чем будет сказано ниже, не позволяет считать возможную реакцию Москвы экстремальной.

Договор с КНР не казался руководству Н.С.Хрущева достаточным средством нейтрализации Японии. В Москве понимали необходимость нормальных отношений с Токио, которые бы открыли путь к преодолению советско-японского антагонизма. Н.С.Хрущев учитывал подъем национализма в Японии и, следуя своей тактике сотрудничества с азиатским национализмом, предпринял попытку подыграть центробежным тенденциям в японо-американском союзе. При этом учитывалось, что срок действия договора Японии и США истекал в 1961 г., а нарастание антиамериканских настроений в стране, казалось, делало проблематичным его продление.

История переговоров о выработке условий советско-японской декларации, в том числе в части, касающейся территориального урегулирования, описана в ряде работ советского периода, в которых дана вполне адекватная оценка и действий американской дипломатии, помешавшей Японии согласиться с предложенным Советским Союзом компромиссным вариантом решения территориальной проблемы. Стоит только сказать, что декларация 1956 г., вопреки государственной практике ратифицированная парламентом Японии и Верховным Советом СССР, создала разумную основу для переговорного решения остающейся до сего дня актуальной проблемы заключения мирного договора России и Японии. Предусмотренная ею передача двух из четырех спорных островов — Хобомаи и Шикотан — в контексте более широких договоренностей, гарантирующих ненанесение ущерба интересам безопасности России в Северо-Восточной Азии, позволила бы устранить источник региональной напряженности, значение которого при определенных условиях может резко возрасти19.

Попытка внедрения новой Попытка внедрения новой концепции «общей угрозы» и ее отражение в реорганизации отношений некоммунистических стран региона

Администрация Г.Трумэна не смогла сделать других шагов к укреплению восточно-азиатской подсистемы. Едва успев завершить в 1952 г. процесс ратификации подписанных договоров, демократы перешли в оппозицию после победы на президентских выборах 1952 г. республиканца Д.Эйзенхауэра. Его курс трудно оценить однозначно. Настрой республиканцев на «отбрасывание» коммунизма ставил США в позицию ревизионистской державы20, тогда как принятая его предшественниками концепция «сдерживания» была, скорее, оборонительной, консервирующей статус-кво. Но риторику стоит отделять от политики республиканцев. Эта политика, будучи, конечно, более опасной, чем та, что проводилась демократами, на практике была все же нацелена на избежание войны с СССР. Ядерная и (с 1953 г.) термоядерная мощь Советского Союза вынуждала американских политиков проводить грань между войной с СССР, с одной стороны, и силовым давлением на КНР, КНДР, Вьетнам и другие страны, которые США считали советскими сателлитами, с другой. Наличие дифференцированного подхода четко прослеживается в документах СНБ периода 50-х и 60-х годов. Главной угрозой американским интересам в Азии в них называется не Советский Союз, а КНР, а советская угроза рассматривается в контексте возможного вмешательства Москвы в американо-китайский конфликт21.

Другое наблюдение косвенно подтверждает этот же вывод. Наличие в архивах не только окончательных вариантов президентских директив, но и промежуточных проектов, представлявшихся госдепартаментом, минобороны, ОКНШ, ЦРУ и др., позволяет судить, от каких кругов исходили импульсы, инициировавшие или умерявшие агрессивность официальных установок. При Г.Трумэне военные, как правило, выступали с радикальных позиций, а госдепартамент (Д.Ачесон) стремился сгладить опасные предложения. С приходом республиканцев ситуация меняется. Проекты госдепартамента (Дж.Ф.Даллес) становятся резкими, акцентирующими применение силы, а предложения минобороны — осторожными, допускающими переговорные решения и компромисс (с КНР)22. По-видимому, это связано с тем, что в 40-х годов военные оценивали ситуацию как неугрожающую для США и смело ставили вопрос о применении силы. Затем, на основании опыта войны в Корее и, можно предположить, докладов ЦРУ о советском военном потенциале, они выработали настороженное отношение к перспективам столкновения с «мировым коммунизмом» и стали урезонивать гражданских политиков, чрезмерно чутких к воинственной атмосфере в конгрессе и средствах массовой информации.

Тем не менее, ужесточение политики при Д.Эйзенхауэре несомненно. Как отмечалось, при Г.Трумэне «тихоокеанский оборонный периметр» пролегал через Филиппины, Японию, о-ва Рюкю и Алеуты23. После начала войны в Корее эта зона, как явствует из документов, была уточнена, и к ней добавились Австралия и Новая Зеландия24. С приходом новой администрации в американских трактовках появился важный новый момент. В январе 1953 г. Совет национальной безопасности констатировал: «Соединенные Штаты приняли на себя обязательство считать, что нападение на Японию, Филиппины, Австралию и Новую Зеландию будет представлять собой нападение и на США»25.

Это повышало действенность американских обязательств в регионе, хотя вряд ли снижало порог военной опасности с учетом отсутствия возможностей у КНР как наиболее вероятного противника США атаковать эти островные государства. Более значимым было другое. Принимая такое решение, США фактически пытались «перекодировать» смысл своих договоров с Австралией, Новой Зеландией и Филиппинами: включение в один ряд с ними Японии, защиты от которой добивались эти государства, было попыткой убедить все эти государства в существовании в регионе общей угрозы. Таковой предлагалось считать гипотетическую опасность нападения со стороны Китая или СССР.

«Оборонный периметр» США продолжал расширяться. В августе 1954 г. в «Обзоре политики США на Дальнем Востоке» для СНБ впервые было сказано, что его линия проходит через Тайвань. Южная Корея в него включена не была. По ее поводу в докладе лишь отмечалось, что она представляет собой «элемент, существенный для безопасности США»26. Это отражало настороженность американской администрации к режиму Ли Сын Мана. США не доверяли Сеулу, опасаясь его попыток спровоцировать новый конфликт с коммунистами.

2 апреля 1953 г. ОКНШ представил доклад о положении дел и возможном курсе США в Корее, в котором было установлено семь ограничений для действий американских вооруженных сил в зоне конфликта. Военно-воздушным силам запрещалось пересекать границы СССР и Маньчжурии, военно-морским — проводить операции в пределах 12 морских миль от побережья СССР и Маньчжурии. Не разрешалось проводить разведку в районе советско-корейской границы, пытаться организовать морскую блокаду КНР, привлекать к боевым действиям в Корее вооруженные силы Чан Кайши. Подчеркивалось, что решение о нанесении превентивного удара по Китаю может быть принято только лично президентом США и лишь в том случае, если американским вооруженным силам в Корее «будет угрожать катастрофа»27. Этот доклад был одобрен и стал основой директивы СНБ N 147.

Смена руководства в СССР позволила разблокировать28 вопрос о перемирии в Корее. 27 июля 1953 г. под давлением СССР на Пхеньян и США на Сеул соглашение о нем было подписано представителями КНДР, Республики Корея и США. Правительство Ли Сын Мана до последнего момента отказывалось заключать перемирие и уступило только после того, как добилось от Вашингтона обещания подписать с Южной Кореей военный договор.

1 октября 1953 г. Договор о взаимной обороне между США и Южной Кореей был подписан. По содержанию он соответствовал договору АНЗЮС и, подобно договору США с Филиппинами, предусматривал возможность размещения на юге американских войск (ст. 4)29. Показателен комментарий, которым сопроводило подписание договора руководство США. Обсудив корейский вопрос, СНБ дал предписание «немедленно довести до сведения Ли Сын Мана — официально, и так, чтобы об этом знали другие члены южнокорейского руководства, — что если Южная Корея в одностороннем порядке начнет военные действия против китайцев или северян к северу от демилитаризованной зоны то: а) ВВС, сухопутные и военно-морские силы ООН ни прямо, ни косвенно не поддержат таких действий; б) вооруженные силы США не окажут военной или организационной помощи таким действиям; в) всякое экономическое содействие Корее будет тотчас прекращено»30.

Заключив серию военных договоров со странами ЮВА, США были вынуждены принять на себя основную тяжесть ответственности за их безопасность. Это не только отвлекало крупные ресурсы, но мешало их концентрации на более важных, с точки зрения американских военных, направлениях. Новые американские партнеры оставались слабо интегрированными между собой. В Европе способом уплотнения стратегической среды было объединение слабых государств в блоки. Министерство обороны США и ОКНШ весной 1954 г. в докладе «Стратегия выхода на позицию силы на Дальнем Востоке», представленном в СНБ, выдвинули идею «коллективного и эффективного» взаимодействия некоммунистических стран, авторы сформулировали предложения о создании многостороннего союза. Его предстояло использовать в интересах ограничения влияния Китая, а в более отдаленной перспективе и для «отрыва Китая от зоны советского коммунистического контроля»31.

Предполагалось, что в блоке объединятся и развитые, и молодые государства. Участие последних было особенно важным, так как, по мнению Британии, речь шла прежде всего о создании блока азиатских стран, а не о союзе европейских держав для Азии32. Британская дипломатия прилагала усилия, чтобы привлечь страны, ранее входившие в состав Британской империи, — Индию, Бирму, Цейлон. США, рассчитывая на антикоммунизм А.Сукарно, пригласили к участию Индонезию. Но эти страны отказались присоединиться к блоку. Зато интерес к нему высказал Пакистан, желавший получить военные гарантии против Индии. Конфронтация с Индией не входила в планы организаторов, но Пакистан обещал привлечь к участию в союзе Цейлон, что казалось привлекательным с учетом стратегического значения этого острова. Однако план привлечь Цейлон не удался, а на вступление Пакистана инициаторы блока уже согласились.

Договор был подписан в Маниле 8 сентября 1954 г. (отсюда его название — Манильский пакт)33. К нему присоединились пять развитых стран (Австралия, Британия, Новая Зеландия, США, Франция) и три развивающиеся (Пакистан, Таиланд, Филиппины). Манильский пакт должен был бы противодействовать тенденции к сращиванию регионального национализма с коммунизмом в том виде, как это проявилось в Китае, Северной Корее и Северном Вьетнаме. Говоря иначе, задача состояла в вычленении собственно националистической составляющей общественного брожения в ЮВА и закреплении ее на некоммунистических (в идеале — на антикоммунистических) позициях при помощи оказания военной и экономической поддержки соответствующим силам. Но для выполнения такой функции пакт не был приспособлен.

Во-первых, преобладание среди членов пакта неазиатских стран не позволяло ему стать силой, консолидирующей национализм. Кроме того, концепция пакта конкурировала с обсуждавшимися тогда идеями афро-азиатской солидарности и неприсоединения. Обе они были более привлекательны для освободившихся стран как свободные от ассоциаций с неоколониализмом, автоматически возникавших при упоминании об объединении под руководством европейских держав и США. В 50-х годах репутация Соединенных Штатов в третьем мире была не намного лучше, чем у такой старой колониальной страны, как Британия, и худше, чем у СССР, хотя и Советский Союз вызывал у молодых государств неприязнь (выразившуюся в их отказе пригласить его к участию в Бандунгской конференции Движения солидарности стран Азии и Африки 1955 г.).

Во-вторых, США дали понять, что они не готовы выделять средства, которые могли бы служить дерадикализации местного национализма, насыщению его ожиданий и их канализации в умеренно-соглашательское русло. Но в таком случае значение пакта ограничивалось только военным взаимодействием.

Американские политики считали революционные тенденции в регионе результатом экспорта коммунизма, а не выражением националистического нетерпения. Манильский договор виделся из Вашингтона как средство противостоянию коммунистическому — прежде всего китайскому — вмешательству во внутренние процессы в малых странах, которые, как предполагалось, не будь такового, сами по себе, без массированных затрат на образование и воспитание элиты, могли бы пойти по эволюционному, умеренному пути. Американский подход игнорировал и то, как китайский коммунизм воспринимался из самой Азии. В китайской революции и внешней политике КПК страны Азии видели торжество идеи антииностранного освобождения и возвеличивание азиатского государства, недавно униженного всевластием западных держав. В Азии Китай не воспринимался как марионетка Москвы. Это подтвердил дебют Чжоу Эньлая в Бандунге, ставший его личным триумфом и успехом китайской дипломатии.

Противоречия между ориентацией США на противодействие коммунизму, с одной стороны, стремлением Британии учесть специфику настроений малых стран, с другой, и слабый интерес азиатских участников к формулированию военной угрозы в идеологических понятиях придали тексту Манильского договора двусмысленность. Антикоммунистический настрой США нашел в нем слабое отражение. В преамбуле ключевым по смыслу стало подтверждение права наций на самоопределение. Эта задало документу тон декларации о примирении бывших колоний с бывшими метрополиями (из трех азиатских стран-участниц не терял независимости только Таиланд), а не заявления соратников по предстоящей борьбе. После такой преамбулы упоминание о «любом потенциальном агрессоре» невольно приобретало оттенок многозначности: посягательства на независимость молодых государств могли исходить (и исходили) не только со стороны коммунистических, но и развитых стран. В Индонезии лишь в 1949 г. закончилась освободительная война против Голландии, а Франция всего за несколько месяцев до подписания Манильского пакта согласилась вывести свои войска из Индокитая, где до этого она вела войну в точности против тех принципов, уважение к которым было зафиксировано в преамбуле.

Позиции договора (ст. 4) повторяют формулировки договора АНЗЮС. Новым в тексте было только упоминание (ст. 2) о праве сторон индивидуально или совместно с другими сторонами принимать меры для противодействия не только прямому вооруженному нападению, но и «подрывным действиям извне с целью подрыва территориальной целостности и политической стабильности»34. Помимо скрытого осуждения колониализма, контекст преамбулы договора позволял интерпретировать его и как выражение морального обязательства США противодействовать вмешательству в дела региона со стороны внешних, нетихоокеанских держав — в том числе Британии и Франции. В том виде, как он был подписан, Манильский пакт казался антикоммунистическим документом не более, чем антиколониальным.

Эта двусмысленность была очевидна для США. Поэтому Вашингтон сопроводил договор специальной оговоркой. В ней говорилось, что американские обязательства по ст. 4 (п. 1) будут иметь силу только при коммунистической агрессии, а в других случаях США обязуются вступать в консультации о принятии необходимых мер35. Эта оговорка еще более подрывала эффективность договора.

Наконец, особым протоколом действие договора было в одностороннем порядке распространено на Камбоджу, Лаос и территорию Южного Вьетнама. В принципе США (но не Британия и Франция) рассчитывали на присоединение этих трех новых членов в будущем. Но немедленно это сделать было невозможно, так как Женевские соглашения по Индокитаю, подписанные в июне 1954 г. (об этом будет сказано ниже), запрещали участие бывших французских колоний в военных блоках36. При такой разноречивости подходов Манильский пакт вряд ли мог стать образованием, способным стабилизировать регион. На практике выигрыш США состоял в том, что их партнеры авансировали свое согласие признавать в будущем право Вашингтона по своему усмотрению вмешиваться в региональную политику37.

Заключительным штрихом в американской политике построения сети региональных альянсов в 50-х годах было подписание 2 декабря 1954 г. Договора о взаимной обороне с Тайванем. Это был договор того же уровня, что и между США и Южной Кореей или Филиппинами. Важно, что согласно ст. 7 договора, обязательства США будут распространяться на собственно Тайвань и Пескадорские острова38. В этом реализовывалась принятая в 1953 г. установка США не расширять сферу своей ответственности в зоне потенциального конфликта КНР с Тайванем39.

Складывающаяся в регионе система отношений давала Соединенным Штатам организационно-политические преимущества, но не формировала «плотной» стабилизирующей среды. «Вертикальные» связи восточно-азиатских стран с США надо было подкрепить «перестраховочными» связями малых и средних государств между собой. Чан Кайши, чувствовавший свою уязвимость на Тайване, проявлял в 50-х годах активность, пытаясь добиться создания трехсторонних блоков с Японией, Южной Кореей и другими странами. Эти попытки не принесли результатов.

В одном из аналитических обзоров Совета национальной безопасности в 1952 г. отмечалось, что «правительства и народы Юго-Восточной Азии имеют между собой мало общего, кроме географической близости, а также вновь пробудившегося национализма и антиколониализма»40. Но эта констатация не побудила Соединенные Штаты к поиску взаимопонимания с национализмом в тех формах, в каких он возник в Восточной Азии. Встав на путь конфронтации с национально-антиколониальными движениями на том основании, что они приняли на материковой части Восточной Азии левые социальные доктрины, США противопоставили себя национализму. Попытка предложить американское видение региональной опасности как исходящей от коммунизма не могла быть успешной.

Региональный национализм как вызов политике лидеров

Революционное брожение и реформизм в странах ЮВА

В 50-х годах СССР и США конкурировали за национализм, хотя он-то и подрывал биполярность. Советский Союз доктринально провозгласил сотрудничество с третьим миром своим приоритетом. Соединенные Штаты тоже считали задачу приобретения союзников в развивающихся странах одной из важнейших. «Азиатский национализм как доминирующая сила, нацеленная на сохранение национальной независимости, способен стать источником силы, а не слабости Свободного мира на Дальнем Востоке», — констатировалось в официальных установках1. Проблема состояла в том, чтобы найти правильную тактику взаимодействия с ним.

У каждой из держав в этом смысле были сильные и слабые стороны. Изнутри Восточной Азии региональные процессы виделись иначе, чем из США. Хотя высшие слои Индонезии, Филиппин, Малайи и других государств были антикоммунистически настроенными, они вычленяли в событиях в Китае, Корее и Вьетнаме прежде всего национально-освободительное, «специфически азиатское» содержание2. СССР поддерживал антиимпериалистические устремления молодых государств и имел лучшие шансы приобрести на них влияние, чем США, которые слишком явно блокировались со старыми колониальными державами. Сотрудничество с СССР могло быть многообещающим особенно на первых этапах национально-государственного строительства, когда приоритетными были задачи обеспечения национальной безопасности и международного признания. В этом смысле возможности Москвы были велики — от права вето в СБ ООН до поставок вооружений.

США имели не меньшие, чем СССР, возможности оказывать политическую и военную поддержку молодым государствам и обладали несоизмеримо большим экономическим потенциалом. Однако, как представляется, ошибочно недооценив важность компромисса с КНР, Соединенные Штаты противопоставили себя лидеру радикального крыла национально-освободительного движения, и в той мере, как влияние КНР в движениях неприсоединения и афро-азиатской солидарности укреплялось, росла психологическая изоляция США в третьем мире.

Стремление видеть региональную ситуацию сквозь призму «неоимпериалистических поползновений» характерно для советской политики не в меньшей степени, чем для американской — склонность повсюду отыскивать «руку» Пекина и/или Москвы. Но в силу общей настроенности советской дипломатии времен Н.С.Хрущева на новации, идеологические догмы не блокировали исходящих из Москвы не всегда выверенных, но часто здравых и прагматичных идей, реализация которых в ряде случаев способствовала снижению региональной конфликтности. Как отмечали Майкл Хант и Стивен Ливайн, «в эпоху Эйзенхауэра понимание Соединенными Штатами советской политики в послевоенной Азии значительно отставало от эволюции самой этой политики. Вашингтон зациклился на видении Кремля как какой-то штаб-квартиры привилегированной корпорации революционеров, мечтающих расширить свои операции. На самом же деле роль СССР была совсем иной и гораздо более скромной»3. Советский Союз, скорее, стремился укрепить коммунистические режимы, чем подталкивать их к внешней экспансии.

Создается впечатление, что подход СССР к международным отношениям был даже менее идеологизированным, чем подход США. Во всяком случае, Д.Эйзенхауэр до конца своего пребывания у власти так и не позволил себе хотя бы принять за гипотезу возможность преобладания во внешней политике коммунистических держав (КНР и СССР) национальных интересов над общеидеологическими или вероятность настоящего раскола между коммунистическими странами. Национализм воспринимался в США как безусловный антипод коммунизму, в то время как в азиатской традиции (как это подтвердилось позднее и опытом советской Средней Азии) коммунизм мог быть и был только одной из инструментальных форм реализации национальных устремлений.

Ревнивая к своей интеллектуальной репутации американская политология, несмотря на присущий ей плюрализм мнений, только в конце 70-х годов дала критические оценки политики США в отношении процессов в Восточной Азии в 50-х годах. Анализируя роль национального фактора, известный специалист по тихоокеанским проблемам С.Харрисон в 1978 г. написал: «Недооценив национализм, Соединенные Штаты не разглядели предпосылок раскола между Китаем и СССР. Следствием этого стал упрощенческий подход к Азии вообще…. Устойчивость режимов в Пекине и Ханое оценивалась ниже, чем она была на самом деле, потому, что США упустили из виду, что из всей Азии именно в Китае и Вьетнаме национализм и коммунизм соединились, образовав мощнейшую силу. И, напротив, США переоценили потенциал коммунистической экспансии в других частях Азии, там, где коммунистам не удалось подчинить национализм своему влиянию»4. Если к этому добавить пример Северной Кореи, где консолидирующей коммунистический режим силой тоже был исторически мотивированный ирредентизм, картина будет полной.

Вьетнамский конфликт был третьим в списке крупных столкновений между революционной и консервативно-эволюционной версиями национального самоопределения. В начале 50-х годов было ясно, что возможности Франции сохранить свои позиции в Индокитае силой слабеют, а время для политических преобразований, которые удовлетворили бы большинство местного населения, упущено. Внутри самой Франции росла оппозиция войне, что усиливало неустойчивость обстановки в метрополии.

К событиям в Индокитае стали проявлять внимание Соединенные Штаты. Несмотря на негативное отношение к сохранению колоний, американская администрация поддерживала попытки Франции сохранить свой контроль над индокитайскими владениями, полагая, что в ином случае они попадут под влияние ДРВ. Подозрения в отношении вьетнамских коммунистов усилились после того, как в январе 1950 г. КНР и СССР признали правительство Хо Ши Мина и установили с ним дипотношения. Обстановка в регионе способствовала росту опасений. В апреле 1950 г. китайские коммунисты предприняли операцию по захвату о. Хайнань, контролировавшегося режимом Чан Кайши. В июне 1950 г. началась война в Корее. В такой ситуации и Вьетнам стал восприниматься как новый рубеж сдерживания коммунизма.

Французское правительство, сознавая свою неспособность удерживать Вьетнам, пыталось утвердить в стране профранцузское правительство. Отказавшись в 1946 г. передать южную часть Вьетнама Хо Ши Мину, французское руководство провозгласило Автономную Республику Кохинхину в составе Французского Индокитая. Затем, однако, оно решило реставрировать в Южном Вьетнаме монархию, для чего были начаты переговоры с Бао Даем, бывшим королем Аннама, который при японской оккупации был уже однажды провозглашен императором Вьетнама, но после войны переселился в Гонконг, где и жил в качестве частного лица. В июле 1949 г. Бао Дай был повторно объявлен императором «независимого Вьетнама в составе Французского Союза».

США относились скептически к реставрации монархии. Но, стремясь ограничить влияние Хо Ши Мина, Вашингтон в феврале 1950 г. признал Бао Дая и выделил ему экономическую помощь. Одновременно программа финансового содействия на цели войны была предложена и Франции. Стабилизация ситуации в Индокитае, помимо военного, имела для США экономическое значение: для восстановления хозяйства Японии был необходим рынок сбыта японских товаров, которым могли стать Таиланд и Бирма — страны, граничившие с зоной индокитайского конфликта и опасавшиеся его распространения на свою территорию.

Развитие событий в Индокитае тревожило Британию. В Малайе продолжался этнический конфликт, на который проецировалась нестабильность индокитайской ситуации. Обстановка была неустойчивой и в Бирме, на территории которой до 1954 г. оставались отошедшие туда из Китая гоминьдановские войска, вносившие свою лепту во внутрибирманские межэтнические и межпартийные противостояния (в том числе борьбу двух взаимно враждебных коммунистических партий)5.

К 1950 г. на севере Вьетнама Франция контролировала только железные дороги и крупные города. Французские законы не разрешали направлять за пределы европейских департаментов военнослужащих срочной службы, и во Вьетнаме могли воевать только добровольцы, которых не хватало. Поскольку боевые действия развивались для Франции неблагоприятно, администрация Д.Эйзенхауэра в начале 1954 г. предложила вести борьбу против коммунистов на трехсторонней основе — силами Франции, США и Британии. Но имелось в виду, что руководить операциями будут американские военные — что было неприемлемо для Парижа. Против многосторонней интервенции было настроено и французское Национальное собрание, требовавшее прекращения войны.

Противостояла американской идее и Британия. Дело было не только в том, что от КНР, поддерживавшей Хо Ши Мина, зависела безопасность британских позиций в Гонконге. «Китайский фактор» играл ключевую роль в партизанском движении в Малайе, и в Лондоне полагали, что в случае разрастания индокитайской войны КНР может расширить помощь этническим китайцам в Малайе. Лондон стремился укрепить свои позиции в Азии через обеспечение сотрудничества с азиатскими государствами, а не только через давление на них. А поскольку британские лидеры были уверены, что военное вмешательство европейских держав и США в чисто азиатский конфликт вызовет осуждение местных стран, Британия была против нее. Как отмечают британские исследователи, премьер-министра Уинстона Черчилля и его министра иностранных дел Антони Идена пугали и постоянные ссылки Дж.Ф.Даллеса и Д.Эйзенхауэра на готовность применить ядерное оружие6.

В мае 1954 г. в Женеве открылась конференция, на которой предполагалось урегулировать вьетнамскую проблему. Накануне первого заседания стало известно о капитуляции французских войск в крепости Дьен Бьен Фу. Неспособность Франции продолжать войну была очевидна. Вместе с тем, СССР и КНР, игравшие вместе с Британией важную роль на конференции, тоже не хотели продолжения конфликта. Ни Советский Союз, ни Китай не были готовы до бесконечности субсидировать ДРВ, которая добивалась не только ухода Франции из Вьетнама, но и создания Индокитайской Федерации в составе самого Вьетнама, а также Лаоса и Камбоджи. Грандиозность этого плана особенно тревожила КНР. Москва и Пекин подталкивали Ханой к умерению требований.

В результате Женевского урегулирования была признана независимость ДРВ в границах к северу от 17 параллели. К югу от нее оставалось у власти правительство Бао Дая. Через два года после конференции в обеих частях страны предписывалось провести свободные выборы, по результатам которых предстояло принять решение о будущем страны. Королевства Лаос и Камбоджа стали независимыми государствами7. Предусматривалось, что обе эти страны, как и обе части Вьетнама, не будут входить ни в какие военные союзы. Соединенные Штаты отказались подписать Женевские соглашения, хотя в одностороннем порядке обязались не нарушать их, оставив за собой право на принятие в будущем шагов, которые они сочтут необходимыми.

Фактически эта оговорка означала, что США сделали ставку на укрепление Южного Вьетнама как бастиона против коммунизма в Индокитае. Как отмечал Ричард Харрис, в государственном департаменте США полагали, что, борясь против коммунизма во Вьетнаме, США предотвращали будущее нападение на Австралию точно так же, как вмешательство в Корее оправдывалось ссылкой на необходимость «спасти Японию»8. На практике, однако, эта установка применялась без должной гибкости, что вылилось фактически в безоговорочную поддержку американской администрацией режима в Сайгоне, хотя его некомпетентность и коррумпированность была очевидна американским представителям.

В июле 1954 г. император Бао Дай назначил премьер-министром страны Нго Дин Дьема. Будучи католиком и выходцем с Севера, новый глава правительства сформировал свою команду из таких же северян-католиков, как и он сам. Важную роль среди них играли члены семьи Нго Дин Дьема. В 1955 г. после проведения референдума, упразднившего монархию, он стал президентом вновь провозглашенной Республики Вьетнам, установив в ней диктаторский режим. В стране почти сразу же возник множественный социальный конфликт: между католиками, захватившими ключевые посты в правительстве и администрации городов, и буддистским населением сельской местности, и одновременно — между коммунистами и правительственными силами. Правительство Нго Дин Дьема отказалось соблюдать Женевские соглашения и сорвало проведение общевьетнамских выборов в 1956 г. С 1959 г. в Южном Вьетнаме, прежде всего в его сельских районах, началась вооруженная антиправительственная борьба революционных коммунистических и некоммунистических групп, пользовавшихся поддержкой ДРВ. Неустойчивость во Вьетнаме, поздний поворот великих держав к «буферной» формуле ее урегулирования, отказ США от сотрудничества с СССР, Британией, Францией и Китаем в деле стабилизации на основе признания двух вьетнамских государств осложняли международную обстановку в Индокитае.

Дестабилизирующие импульсы из Вьетнама затрагивали приграничные с ним страны — Лаос и Камбоджу, ранее составлявшие административно-политическое целое с Вьетнамом в составе Французского Индокитая. В этих странах коммунистическое движение не имело таких прочных традиций и политического влияния, как во Вьетнаме. Национализм и национальное движение в них были представлены в основном представителями традиционной камбоджийской и лаотянской элит, тяготевших к умеренности. Выступая против французского правления, большая часть местных высших слоев настороженно относилась и к Вьетнаму — но не столько из-за предубеждений против коммунизма, сколько в силу традиционной боязни попыток Вьетнама подчинить слабые Лаос и Камбоджу. Обе страны склонялись к нейтрализму и равноудаленности как от западных стран, так и от коммунистических.

В Камбодже ситуация была более определенной. Общество признавало первенство Нородома Сианука, первоначально провозглашенного королем, но в 1956 г. сложившего с себя королевский титул, чтобы стать просто главой государства, которое в соответствии с Женевскими соглашениями придерживалось линии на отказ от участия в военных блоках, импорта вооружений, услуг иностранных военных и т.п.

Более сложной была ситуация в Лаосе. Национальная элита оказалась расколота так, что отдельные представители королевского дома возглавляли противоположные политические фракции, из которых одна ориентировалась на левые идеи, а вторая придерживалась консервативных позиций. В 1949 г. левые оформились в Национальное движение Лаоса (Патет Лао), которое после ограниченных вооруженных стычек с правительством установило контроль над двумя северными провинциями страны.

Женевские соглашения 1954 г. предусматривали возможность объединения сил Патет Лао с правительственными и восстановление в северных провинциях власти центрального правительства. Как и Камбоджа, Лаос во внешней политике должен был следовать курсом нейтрализма. Однако в 1955 г. вооруженные столкновения возобновились после того, как королевское правительство отказалось допустить в участию в выборах население северных провинций. Только в конце 1957 г. лаосским сторонам удалось договориться о создании коалиционного правительства с участием левых фракций. Кабинет возглавил принц Суванна Фума. Новые выборы в 1958 г., однако, принесли победу левой коалиции настолько существенную (9 из 21 места), что составленный пропорционально их результатам новый коалиционный кабинет оказался неприемлемым для правых и умеренных фракций. В стране обострился гражданский конфликт. С лета 1958 г. США в нарушение Женевских соглашений стали на полуофициальной основе посылать антиправительственным правым группам военную помощь и «гражданский» персонал9.

Таким образом, на материковой части Восточной Азии во многом, по-видимому, под влиянием китайской революции преобладающей стала радикально-революционная форма национально-освободительного движения. Но она доминировала не везде. В Малайе подъем радикализма удалось нейтрализовать сочетанием своевременно проведенных реформ и разумно дозированного силового давления. В реформистское русло канализировались национальные процессы в островной части Восточной Азии — на Филиппинах и в Индонезии.

Военные отряды преимущественно китайского по своему этническому составу прокоммунистического движения в Малайе в 50-х годах достигали численности 6 тыс. чел. Это были относительно дисциплинированные части, поскольку нередко ими командовали нелегально проникшие в страну китайские кадровые офицеры. Опорными точками партизан были трущобные поселения китайских легальных и нелегальных экономических эмигрантов, разбросанные по всей территории страны. Борьба с повстанцами велась силами дислоцированного в стране 40-тысячного контингента британских войск и частей британских доминионов.

Однако, в отличие от режима в Южном Вьетнаме, малайское правительство уделяло значительное внимание социально-экономическому аспекту проблемы. Систематическая борьба с повстанцами началась с принятия программы реконструкции китайских населенных пунктов. Были предприняты меры по строительству домов, их благоустройству, улучшению транспортных возможностей и системы связи. На реализацию этой программы пошли средства, полученные от роста экспортных поступлений в результате конъюнктурного повышения цен на каучук и олово, вызванного войной в Корее. Кроме того, малайское правительство стало уделять внимание положению в горных районах, населенных мелкими некитайскими племенами, лишенными не только доступа к благам цивилизации, но и элементарной защиты от грабивших их повстанческих отрядов. На этих территориях были построены форты, при которых открылись медицинские учреждения и школы. Это улучшило отношение властей с населением и позволило наладить сотрудничество с ним местной полиции. В результате комплексных мер в 1957 г. партизанское движение в Малайе в основном прекратило свое существование10.

По пути реформ пошло и руководство Филиппин. Максимальная численность восставших на о. Лусон, где был центр партизанского движения, достигала 12 тыс. чел. Причинами восстаний стали безземелье жителей и чрезмерно жестокое обращение правительственных войск с населением при подавлении его стихийных протестов. Участвовавшие в антиправительственной борьбе коммунисты стремились придать ей более выраженный политический характер. В 1950 г. филиппинское правительство провело ряд реформ, чтобы устранить источник внутренней нестабильности. В стране была проведена реорганизация армии. Изменилась система набора в офицерский корпус, улучшилась организация воинской службы, повысилось качество командного состава и выросла армейская дисциплина. Соответственно, усилился контроль государственной власти над армейскими командирами. В итоге отношения армии и местного населения улучшились, что подготовило перелом в повстанческом движении.

Правительство объявило амнистию бывшим партизанам и провело аграрную реформу, в результате которой удалось высвободить земли, которые были предложены повстанцам, согласившимся сложить оружие. Новые участки выделялись в районах, удаленных от центра Лусона или на о. Минданао. Не удивительно, что к 1956 г. ряды повстанцев стали таять, а концу 50-х годов движение стало сходить на нет11. Важно иметь в виду, что в этот период США выделяли филиппинскому правительству крупные кредиты, позволившие провести аграрные преобразования и смягчить остроту проблемы безземелья.

Более сложной была, однако, ситуация в Индонезии. Президент А.Сукарно не стремился приобрести покровительство какого-то одного сильного партнера, которым для Малайи была Британия, а для Филиппин — США. Индонезийское правительство тяготело к нейтрализму и в 1954 г. отклонило проект Манильского пакта, вызвав охлаждение своих отношений с США. Одновременно в стране усилилось влияние коммунистов. После того как в 1948 г. попытка коммунистического восстания в Индонезии была подавлена, компартия обратились к легальным средствам борьбы. В 1955 г. на выборах в парламент она вышла на второе место (после националистической партии А.Сукарно), получив 16% голосов. Но это не означало пропорционального увеличения роли коммунистов в политике. А.Сукарно был сторонником «направляемой демократии» и стремился к созданию президентской, а не парламентской республики.

Поддержка правительства А.Сукарно не была всеобщей. Президент имел ее среди командования сухопутных войск и не имел — в руководстве ВВС и ВМС. В 1958 г. военные при финансовой поддержке действовавших в Индонезии американских нефтяных компаний организовали путч на о. Суматра. Одновременно выступление против правительства началось на о. Сулавеси, в Восточной Индонезии. Оба эти события наложились на неудачную для Индонезии попытку добиться передачи ей на основании решения ООН Западного Ириана. Проект соответствующей резолюции не получил необходимых 2/3 голосов ГА ООН, что дало основание националистам в Индонезии говорить о дискриминации страны западными государствами. В Индонезии вспыхнули антиголландские и антизападные настроения. Была захвачена собственность голландских граждан, а сами граждане были высланы из страны. В авангарде антииностранных выступлений оказались коммунисты. Популярность компартии стала превышать поддержку, которой пользовался сам А.Сукарно.

США полагали, что причина обострения ситуации в Индонезии — в мягкости подхода ее правительства к коммунистам. Поэтому американская администрация перестала поддерживать А.Сукарно и стала оказывать помощь путчистам на Суматре. В начале 1958 г. в руки индонезийского правительства попали доказательства вмешательства США во внутренние дела Индонезии на стороне антиправительственных сил, что еще более обострило американо-индонезийские отношения. Политически путчистов поддерживали Сингапур, Малайя, Филиппины и Тайвань. Оказавшись в изоляции, правительство А.Сукарно обратилось к улучшению отношений с Советским Союзом. С начала 60-х годов СССР стал оказывать Индонезии существенную экономическую и иную помощь12.

Отказ КНР от роли «пространства»

Все еще сложно сказать, насколько американская политическая мысль действительно воспринимала «пролетарский интернационализм» как готовность Мао Цзэдуна растворить интересы Китая в устремлениях СССР, а что из заявлений политиков США было пропагандой. Представляется, что изначально демонизация КНР и СССР стимулировалась сознательно. Так, в момент проведения советско-китайских переговоров о заключении союзного договора в январе 1950 г. госсекретарь США Д.Ачесон, рассуждая по поводу неизбежной потери Китаем Маньчжурии и Синьцзяна в случае союза с СССР, несомненно, просто имел в виду помешать договоренностям Москвы и Пекина. Но сформировав однажды стереотипное видение КНР как «марионетки московского политбюро»13, американские политики ограничили себе свободу маневра в отношении Китая в будущем.

Газетные писатели, члены конгресса, руководство партий и масса избирателей поверили в реальность советско-китайского монолита, и эта вера надолго заблокировала осторожные попытки академической науки поставить под сомнение жесткий курс США на непризнание КНР. Еще до своего назначения государственным секретарем, 18 мая 1951 г., выступая в Институте Китая в Нью-Йорке, Дж.Ф.Даллес заявил: «Мы будем относиться к режиму Мао Цзэдуна так, как к нему и нужно относиться — как к марионеточному». Как отмечает Норман Гребнер, Дж.Ф.Даллес вообще не признавал за азиатским национализмом самостоятельной политической роли, считая его производной от коммунизма14.

Закреплению восприятия КНР как одиозного режима содействовали и соображения солидарности с Чан Кайши, который стремился убедить Вашингтон в отсутствии у Мао Цзэдуна самостоятельности в отношениях с Москвой. Даже в момент кульминации советско-китайского конфликта в 60-х годах в США издавались книги Чан Кайши, на страницах которых с пафосом и, кажется, всерьез говорилось об «антикоммунистическом крестовом походе» против КНР и СССР, «всемирном антикоммунистическом фронте» и «антикоммунистической революционной войне»15.

Между тем, идеологический фактор играл в советско-китайских отношениях свою роль. Но роль эта была не одномерной. Наряду со сближающей функцией схожих марксистско-ленинско-сталинских воззрений, играло свою роль и разобщающее влияние идеологии национального интереса как в КНР, так и в СССР. В Китае идеология национального интереса была представлена молодым нетерпимым национализмом, а в Советском Союзе — «солидным» и «умудренным» государственничеством.

США и СССР не точно оценили способность региональной среды реагировать на их политику. Полностью обессиленная Европа после войны почти безропотно приняла навязанные ей сверхдержавами биполярные контуры нового порядка. В Азии, помимо побежденной Японии, очень многие страны чувствовали себя победителями и были таковыми в смысле обретения свободы. Состоящая из таких стран среда хотела и, как оказалось, могла сопротивляться стремлению сверхдержав проецировать на регион удобную для них схему раздела сфер интересов. В этом был структурный источник региональной нестабильности. Он выразился в разрушении «кодекса поведения» биполярности.

Смысл «биполярного поведения» состоял в том, что право на инициативы было монополизировано Соединенными Штатами и Советским Союзом. Каждая из держав могла быть источником как угрозы для главного оппонента, так и партнером в компромиссе. Но каждое из государств, входивших в руководимые СССР и США блоки, было ограничено векторами политики соответствующей державы-лидера. Активность «ведомых» стран разрешалась только в той мере, в какой она соответствовала устремлениям «ведущих». Соответственно, Москва и, в меньшей мере, Вашингтон считали себя обладателями если не права, то возможности вести себя так, как если бы поддержка союзников была автоматически гарантирована. Разногласия США, Британии и Франции по проблеме урегулирования во Вьетнаме были одним из доказательств слабости такой логики. Более важное свидетельство против нее дала ситуации вокруг Тайваня.

Между самим островом Тайвань и материком, как известно, располагаются несколько меньших островов, образующих цепочку опорных точек на пути с материка. С точки зрения высадки десанта с континента на Тайвань или с Тайваня на материк контроль над мелкими островами в проливе мог иметь важное значение. Речь шла о трех группах островов: о. Кэмой, «закрывавший» вход в порт Амой на материке; о. Мацу, лежащий на пути к порту Фучжоу; группа мелких островов Рачен к северу от Тайваня, расположенных в некотором отдалении от маршрута следования между Тайванем и континентальным Китаем. После того как в 1950 г. КНР «выбила» войска Гоминьдана с о. Хайнань, Пекин не отказывался от идеи таким же образом «освободить» и Тайвань. Но и США при Д.Эйзенхауэре вели себя наступательно, что создавало опасность встречной эскалации конфликта из-за Тайваня. В начале сентябре 1954 г. КНР начала систематический артиллерийский обстрел островов Кэмой и Мацу, блокируя их транспортные коммуникации с Тайванем и лишая дислоцированные на островах части возможности получать пополнение и продовольствие со своих баз. В ответ в Вашингтоне стали обсуждать возможность применения против Китая тактического ядерного оружия.

Советский Союз ориентировался на избежание конфликтов, угрожавших вовлеченностью в них ядерных держав. Москва не хотела разрастания кризиса, тем более что ее главной заботой была тогда подготовка намеченной на 1955 г. встречи лидеров СССР, США, Британии и Франции в Женеве, проведению которой мог помешать рост напряженности. В конце сентября 1954 г. в Пекин отправился Н.С.Хрущев, который согласовал с китайским руководством планы увеличения советской экономической помощи Китаю и одновременно постарался убедить Мао Цзэдуна в необходимости проявить сдержанность в тайваньском вопросе. Со своей стороны США пошли на достаточно серьезную уступку Китаю, рекомендовав Чан Кайши в январе 1955 г. вывести свои войска с островов Дачен ввиду их удаленности и невозможности их защищать силами авиации. В апреле 1955 г., находясь на конференции движения афро-азиатской солидарности в Бандунге, Чжоу Эньлай выступил с заявлением о том, что КНР не стремится к войне с США. Вслед за тем китайские обстрелы островов прекратились, а в Женеве (с августа 1955 г.) начались переговоры КНР и США о нормализации отношений.

Советский Союз смог удержать Китай в русле своей политики. Сделано это было ценой крупных уступок: середина 50-х годов — период апогея советско-китайского экономического сотрудничества, в рамках которого Китаю оказывалась помощь в модернизации хозяйства, политико-административной системы и подготовки кадров. Не приходится забывать о том, что обещание СССР содействовать Китаю в мирном использовании ядерной энергии тоже относится к этому периоду — соответствующее соглашение было подписано в октябре 1957 г. (советская сторона обязалась передать Китаю технологию производства ядерного оружия и поставить ядерный реактор мощностью 6 500 — 10 000 квт.16). Это было серьезное решение, резко ускорившее движение КНР к приобретению ядерного статуса.

Трудно указать причины решения содействовать ядерной программе КНР. Не исключено, что оно было хотя бы отчасти «индуцировано» планами Вашингтона, о которых советское руководство могло быть осведомлено спецслужбами. Из рассекреченных американских документов той поры известно, что вопрос о передачи ядерных технологий союзникам дебатировался в США. В ноябре 1953 г., за четыре года до советско-китайского соглашения, СНБ, рассматривая вопрос о передаче ядерной технологии в союзные страны, решил, что «США должны увеличить открытость информации в области атомной энергии для избранных союзных правительств с тем, чтобы: а) обеспечить их осведомленность, необходимую для военного планирования их собственных оборонных мероприятий и совместных операций с США; б) поощрить их совместно с США выступать в кризисах, предоставляя тем самым США бoльшую свободу в применении ядерного оружия и уменьшая бремя ответственности США в случае войны»17. Первыми среди потенциальных получателей американской помощи значились Британия и Канада. Хотя Япония, Южная Корея и Тайвань, как следует из документа, не могли рассчитывать на доступ к военной ядерной технологии, в 50-е годы США заключили с ними соглашения о мирном использовании ядерной энергии. Эти факты влияли на политику Москвы.

Между тем, интересы КНР и СССР не совпадали. СССР, достигший глобального влияния, был удовлетворен своим международным положением и военно-техническими достижениями (создание водородной бомбы в 1952 г. и межконтинентальных баллистических ракет в 1957 г.). КНР только стремилась повысить свой международный статус и была склонна к революционным решениям. Китайское руководство не разделяло мнения СССР относительно того, что ядерное оружие не знает классовых различий. Стоит согласиться с мнением М.Гальперина о том, что Китай считал программу разоружения, предложенную Советским Союзом в начале 60-х годов, направленной против его интересов и идеалов мировой революции18.

В ходе китайско-американских переговоров в Женеве задачей китайской стороны было добиться дипломатического признания КНР Соединенными Штатами. Взамен Пекин был готов декларировать отказ от применения силы в Тайваньском проливе. По сути дела это могло означать согласие на формулу разделенных государств. Но США не были готовы признать КНР, их интересовали частные вопросы — главным образом освобождение находившихся в китайском плену американских летчиков. Без успеха переговоры проходили до лета 1958 г., периодически сопровождаясь «техническими» эксцессами, оскорбительными для КНР19. Возможно, пытаясь оказать давление на США, с 23 августа 1958 г. Китай возобновил обстрелы Кэмой и Мацу, сопровождавшиеся бомбардировками позиций гоминьдановских войск с воздуха.

Общая международная ситуация была довольно напряженной. В июле 1958 г. в Ираке была свергнута монархия. В Сирии у власти тоже утвердился революционный режим. Западные державы опасались, что при поддержке двух этих стран левые силы в Иордании совершат государственный переворот и в этой стране. С целью оказать поддержку иорданскому союзнику Британия и США предприняли высадку своих сил в Ливане и Иордании. Однако, несмотря на вовлеченность в ближневосточный кризис, американская администрация прореагировала на события в Тайваньском проливе весьма энергично.

Еще в январе 1955 г. конгресс принял резолюцию, разрешавшую президенту применить силу при необходимости защитить Тайвань и «связанные с ним позиции и территории». Правда, вопрос о том, что понималось под последними оставался открытым. Строго говоря, резолюция «покрывала только сам Тайвань и Пескадорские о-ва»20. В отношении же о-вов Кэмой и Мацу подразумевалось, что их следовало защищать лишь в том случае, если имелись веские основания считать, что нападение на них является фазой подготовки к атаке непосредственно на Тайвань. Эта формулировка относила решение вопроса о применении силы на усмотрение президента, который и воспользовался полученным правом. В Тайваньский пролив были направлены американские авианосцы с ядерным оружием на борту, и корабли ВМС США стали сопровождать гоминьдановские конвои, курсировавшие между островами и Тайванем. В сентябре 1958 г. Д.Эйзенхауэр и Дж.Ф.Даллес подтвердили намерение применить тактическое ядерное оружие в случае разрастания конфликта.

Советский Союз не был осведомлен о китайской акции заранее, хотя в начале августа 1958 г. Н.С.Хрущев был в Пекине с кратким визитом. В ситуации кризиса СССР фактически отказался поддержать Китай. В разгар событий в Пекин с секретной миссией был направлен министр иностранных дел СССР А.А.Громыко, который сообщил Мао Цзэдуну о том, что Москва не будет готова оказать помощь КНР в случае ее вооруженного конфликта с Соединенными Штатами.

Формально Москва реагировала на действия ВМС США в Тайваньском проливе бурно. Н.С.Хрущев направил Д.Эйзенхауэру два резких послания, в которые была включена фраза о том, что нападение на КНР будет рассматриваться в Москве как нападение на Советский Союз. Но, как показал в своем в скрупулезном исследовании М.Гальперин, это послание было отправлено из Москвы 7 сентября 1958 г. — уже после того, как стало ясно, что пик кризиса пройден, и в Женеве возобновились переговоры КНР и США на уровне послов21. В Вашингтоне в действенность советской угрозы не поверили. «Декоративный» смысл посланий СССР был ясен и в Пекине — заявления советского лидера даже не были опубликованы в китайской прессе.

Это был поворотный пункт в отношениях КНР с Советским Союзом. Москва вынесла из кризиса мнение о готовности Пекина рисковать ядерной войной и безопасностью СССР ради цели объединения с Тайванем, которая, с точки зрения СССР, не являлась жизненно важной. Китайское руководство сочло, что Москва фактически стоит на позиции «двух Китаев» и не намерена оказывать поддержку КНР в осуществлении того, что китайские коммунисты считали своей первоочередной национальной задачей.

Началась деградация стратегического сотрудничества двух стран. В октябре 1958 г. Пекин отклонил сделанные в начале августа 1958 г. Н.С.Хрущевым предложения о строительстве советской базы для подводных лодок и радиолокационной станции слежения в Китае. В западной литературе высказывается мнение о том, что одновременно КНР отказалась разместить на своей территории советские ракеты22.

Более важным было нарастание разногласий по вопросам ядерного оружия. В 1955 г. Китай принял решение о разработке и создании ядерного оружия. Осуществление ядерной программы было одной из приоритетных задач КНР, поскольку обладание атомным оружием соответствовало представлениям китайского руководства о статусе мировой державы, способной на равных иметь дело с СССР и США23. Финансовая и технологическая зависимость от СССР вынуждала Пекин оставаться в рамках советского лидерства в международных делах, однако, только до той поры, пока «следование за СССР» совпадало с линией на укрепление основы для собственной независимой политики КНР в будущем.

Между тем, успехи СССР в наращивании наступательных ядерных возможностей вынуждали к осторожности. Концепция «отбрасывания» коммунизма, хотя формально она не была дезавуирована, с середины 50-х годов перестала определять внешнеполитическое поведение США. В конце 1954 г. в документах СНБ появилась мысль о взаимном устрашении как возможном средстве сдержать развязывание новой войны24. В начале 1956 г. началась отработка термина «ядерный паритет». Был сделан вывод о том, что «маловероятно ожидать в ближайшие несколько лет попыток СССР и коммунистического Китая намеренно начать общую войну или начать открытую военную агрессию, которая, по их оценкам, могла бы привести к высокой вероятности риска крупномасштабного конфликта с США»25.

Более того, в мае 1958 г. в директиве об основных направлениях политики национальной безопасности отмечалось: «Инициирование Соединенными Штатами превентивной войны с целью подавления военной мощи советских или китайских коммунистов является неприемлемым курсом как для самих США, так и для американских союзников». Соответственно, в случае возникновения ограниченной агрессии ее предлагалось пресекать «таким образом и в таком наилучшим образом выверенном масштабе, чтобы не допустить перерастания враждебных действий в общую войну»26. В мышлении американских аналитиков были более четко разделены понятия общей и локальной войны. Это подготовило взаимопонимание с СССР по вопросам глобальной стратегии и одновременно придавало китайской проблематике в советско-американских отношениях более подчиненный характер. Но так могло быть только до той поры, пока КНР оставалась неядерной державой. В той мере, как СССР был заинтересован в компромиссе с США по общим вопросам, он должен был стремиться предупредить появление ядерного оружия у Китая.

С 1958 г. начались советско-американские переговоры об ограничении ядерных испытаний, что должно было регламентировать опытно-конструкторские работы по созданию атомного оружия и совершенствованию его систем. В январе 1959 г. Н.С.Хрущев выступил с идеей превращения Дальнего Востока в безъядерную зону. Этот проект стал формальным поводом для отказа в июне 1959 г. СССР от соблюдения условий советско-китайского соглашения о сотрудничестве в области ядерной энергии. Считать КНР стратегическим союзником СССР было уже нельзя.

  1. Ксения

    Прекрасный материал о политике в Тихоокеанском регионе в послевоенное время. Хотелось бы побольше узнать разных точек зрения на данную проблему.

    Reply
  2. Даниил

    Как посмотреть ресурсы, используемые для написания статьи?

    Reply

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.